|
От цеха вольных матросов до пароходства князя Гагарина |
Запорожские казаки в истории Дуная Первая Дунайская ... |
|
Баллада о рыбе, рыбаках и рыбалке. Первым рыбаком на Дунае был скорее всего еще доисторический человек. В античные времена на Черном море получили развитие древнегреческие и римские города-колонии. На древних картах, дошедших до нас, фигурируют многие славные своими рыбными богатствами места дельты Дуная (особо, например, подчеркивалось обилие осетровых рыб): Супина (или Селина, в упоминании 950 г. н. э.) и Линостомион, или Килия. Уже в XII веке мы видим здесь галицких рыболовов. В Ипатьевской летописи пишется про некоего Ивана Ростастлавовича, который «ста в городах Подунайских... и пакостяше рыболовам Галичьским». Однако очевидно, что рыболовство не прекращалось, оно не зависело от политической ситуации на берегах Дуная. Ведь даже после походов Батыя здесь продолжало жить, хотя и сильно поредевшее, русское население — охотники и рыболовы, так называемые бродники. В средние века большую торговую деятельность здесь развили генуэзские и венецианские купцы. Это продолжалось и в последующие годы. В XVII
веке уже существовавший к тому времени турецкий Измаил посетил знаменитый путешественник
Эвлия Челеби. В его
описании Измаила мы находим следующие строки: «Очень хороши
тут мед, мясо, сыр, На настоящую промышленную основу рыболовство в дельте Дуная поставили запорожские козаки, которые после разгрома Сечи пришли сюда «...як додому, щоб знову почати жити на своїй волі, рибапити й полювати...». Выгнав некрасовцев, которые гораздо раньше запорожцев поселились в дельте Дуная, и основав Сечь в Дунавце (в районе Георгиевского гирла), запорожцы вскоре хозяйничали уже по всей, выданной им турецким правительством, земле. Рыболовство, как и на Днепровской Сечи, было главным их занятием, на нем держалось все козацкое хозяйство. Однако наравне с общим, «куренным» рыболовством, существовало и отдельное, когда более или менее зажиточные люди, зачастую те же козаки, выделившиеся из Сечи, имели свои собственные заводы, куда нанимали всякие «заблудшие души», а преимущественно тех же сечевых козаков-бедняков. Позднее, после исчезновения Задунайской Сечи, общественное рыболовство и вовсе прекратилось. К концу XVIII века изменились экономическое положение и профессиональный состав украинского населения в дельте Дуная, и рыболовство (вернее его организационная и финансовая часть) постепенно перешло в руки состоятельных иностранцев и купцов — греков, румын и осевших здесь липован. Очень интересно происходил процесс найма рабочих на разбросанные по всей дельте «заводы», на которых обрабатывалась выловленная рыба. Перед началом путины все «голодранцы» (а на некоторых и в самом деле ничего не было, кроме старой сети — «матулы», которой покрывали тело ниже пояса) стекались понемногу к известным рыбацким кабакам в Тулче и Катырлезе. Туда же приходил хозяин завода со своим подручным — «отаманом» и «кармашем». Хозяин выдавал новым «партнерам» задаток и выкупал из залога их одежду, либо заказывал новую в счет будущего заработка. Работник, забрав одежду и деньги, тут же шел в другой шинок и все пропивал, а пропив, шел снова по кабакам в поисках нового хозяина, чтобы обмануть таким же способом и его. Наконец, когда обманывать больше было невозможно, после нескольких дней тяжбы, скандалов и зачастую драк, хозяин, наконец, набирал ватагу и отвозил ее на завод. После путины все это общество снова возвращалось по кабакам и за 2—3 дня пропивало все деньги, закладывало все, что имело при себе, в ожидании нового сезона. Состав этих людей зачастую был полярно разнороден: некоторые побывали чуть ли не во всех острогах от Дона до Прута, однако встречались и такие, которые имели образование, умели когда-то говорить по-французски и немецки, и среди полупьяного угара совершенно неожиданно могли удивить каким-нибудь латинским изречением. Совсем иначе гулял катырлезский кармашник (подручный хозяина-рыбопромышленника). Получив деньги по окончании «дувана» (путины), он прежде всего одевался во все новое, затем отправлялся в кабак, захватив с собой предварительно фунт или два стеариновых свечей, садился за отдельный столик, прикреплял по краям столика все свечи, зажигал их и требовал вина, которое обычно подавалось в кувшинах. Налив стакан, он отпивал один глоток, а остальное выплескивал тут же на пол, затем точно так же поступал со следующим стаканом и т. д. Одним словом, вся радость закутившего кармашника заключалась в том, чтобы выразить как можно больше презрения к деньгам. Эта черта, видимо, была прямым наследием запорожцев. Называлось все это — «катырлезские церемонии» (Катырлез — небольшой населенный пункт в самом устье Георгиевского гирла, сейчас — Сфынту Георге). Сами же рыбопромышленники были довольно богаты, жили в хороших домах, имели специальные постройки для соления и складирования рыбы и вели свое дело в виде специального промысла, не занимаясь более никакими посторонними предприятиями. Достаточно сказать, что рыбные богатства дельты были огромны. В районе о. Летя ловили преимущественно сельдь. На Четале селедку ловили напротив Измаила, а в озерах и лиманах Лети и Четала водились щука, короп, карась, окунь, на лиманах — преимущественно судак. Между Катырлезом и Свято-Юрским устьем ловили осетра, белугу, сома и стерлядь. Бочки для засолки селедки покупали в Галаце. Дунайская селедка в то время считалась основным видом товара. Продавали рыбу в Гапаце, Измаиле, Рени и Килии, а также в черноморских турецких портах. Ее обычно подвозили к основным дунайским портам, а далее в Одессу, Стамбул и даже Триест ее везла многочисленная флотилия, преимущественно греческих парусников. Некоторые из торговцев завозили дунайскую селедку еще дальше — на острова греческого архипелага. Повествуя о задунайских козаках, считавшихся в то время лучшими в дельте рыболовами, нельзя не упомянуть об еще одной группе рыболовов, успешно конкурировавшей с ними. Люди эти, пришедшие сюда с Кубани, были великорусскими казаками, известными под именем некрасовцев (позднее их стали называть липованами). Обозначенное в 1775 году на русских картах селение Лилованское позднее становится Вилковым. После завершения русско-турецкой войны 1806—1812 гг. по Бухарестскому мирному договору Бессарабия отошла к России. Вилково перешло в разряд «казенного села», а его жителям было дано право переходить в мещанское сословие. Это обстоятельство привлекло сюда беглецов из центральных губерний. Местное начальство, видя в них дешевую рабочую сипу, не препятствовало их поселению.
Контора Серикова торговала исключительно свежей (мороженой) рыбой и отправляла ее на своих и наемных лодках в Очаков, где имелся обширный «холодник», в котором рыба вторично перемораживалась, а затем отправлялась на подводах в Николаев, откуда по железной дороге — в Харьков, на главный склад. Контора Жижина «принимала икру от всех торговцев, кроме Ершова», и рыбаков и отправляла ее в Варшаву — на главный склад, а оттуда преимущественно в Берлин. Контора Ершова отправляла паюсную икру в Бухарест, а свежую «...в Австрию, Черновицы и Вену». Свежую рыбу контора частью перепродавала Серикову, а частью отправляла в Одессу и Галац. Конторы Суржикова, Столярова, Кузьмина и «еврея Харламба» перепродавали рыбу частью Серикову и Жижину, а частью, через комиссионеров, отправляли в Одессу и Румынию. Такая вот происходила коммерция! Крупные рыботорговцы приобретали рыбу двояким образом: непосредственной ловлей своими людьми или же покупкой у мелких рыбаков. Таким образом, уже в самом Вилково рыба перепродавалась дважды: рыбак нес свой улов Ершову, Суржикову и прочим, а эти последние перепродавали ее в конторы Серикова и Жижина. Наконец, в Вилково имелись рыбаки, которые ловили рыбу вполне самостоятельно и продавали тому, кто даст больше. Рыбная ловля преимущественно производилась при помощи крючьев: к длинному канату, поддерживаемому поплавками на поверхности воды, на тонких бечевках привешивались стальные, сильно заостренные крючья, за которые цеплялась проходящая рыба. Снасти вывозились в море, иногда почти за десять верст от берега, и обычно устанавливались поперек входа — во все гирла, но более всего перед Ново-Стамбульским и Очаковским. Для установки снастей (по местному — «сыпать посуду») рыбакам приходилось выезжать на баркасах далеко в море в любую погоду, поэтому вилковские рыбаки считались отчаянными и смелыми моряками. В то время рыбная ловля с помощью неводов и сетей не практиковалась, хотя при ловле более мелкой рыбы встречалась. Крючья представляли серьезную опасность и для винтовых пароходов: зачастую, если винт запутывался в снасти, маломощная машина останавливалась сама собой, и в свежую погоду положение судна могло стать критическим. «В лето 1894 года румынский военный пароход «Гривица», проходя через бар Очаковского гирла, так запутался в крючьях, что принужден был простоять в открытом море несколько часов, пока матросы, ныряя по очереди, не успели освободить винт от намотавшихся на него крючьев». Тот же инженер Руммель в своей монографии «Килийское устье реки Дунай», вышедшей в 1898 году, пишет: «Таким образом, для рыбы нет почти никакой возможности попасть в реку для метания икры, потому что все гирла переплетены снастями словно паутиной. Вследствие вышеприведенной причины улов рыбы в Вилково с каждым годом уменьшается и, весьма вероятно, впредь будет уменьшаться, если не будет установлен обязательный перерыв для рыболовства, как это установлено на Волге и на Божьих промыслах в устье реки Куры». Для упорядочения рыбного промысла в устьях реки Дунай неоднократно создавались комиссии как в Румынии, так и в России, но они не привели ни к каким благоприятным результатам. Причем было замечено, что «...Хотя число рыбаков с каждым годом увеличивается, улов икры и белуги постепенно уменьшается, а улов сельдей прогрессивно увеличивается. Из всего улова рыбы 75 процентов составляют белуга и осетр, остальные 25 процентов распределяются между стерлядью, севрюгой, сельдью, таранью и сомами». Да, по прошествии каких-нибудь ста пет в эти цифры практически уже невозможно поверить. Инженер Руммель, как в воду глядел, когда говорил (и это в конце-то XIX века!), что «...Нельзя не заметить вообще, что количество рыбы, в особенности красной, на реке Дунай постоянно уменьшается и в будущем угрожает еще большим уменьшением вследствие практикуемого теперь варварского способа упова. Все выходы дунайских гирл как румынского, так и русского побережья сплошь покрыты крючьями... Улов продолжается круглый год, и куда бы ни направлялась рыба с моря в реку для метания икры, она обязательно попадает на крючья и делается жертвою рыбаков. При таком способе количество рыбы, несомненно, будет постоянно уменьшаться, а потому казалось бы полезным в интересах рыболовства, запретить улов рыбы, хотя бы в одном каком-либо гирле. Такое запрещение и уменьшение площади улова вознаградилось бы сторицей общим увеличением количества рыбы на всех других гирлах и в самом Килийском рукаве». Как видим, уважаемые читатели, в отсутствии на наших столах дунайской
селедки, балыка, черной и красной икры виновны отнюдь не рыбоохранные
организации, пытающиеся сохранить то, что еще осталось, и не сегодняшние
рыбаки, продающие все это втридорога, а скорее наши прадеды и прабабки, о
которых мы вспоминаем с особой теплотой в голосе, зачастую при этом
приговаривая: «Они жили в те времена, когда было все». А.СЁМИН |
белуга,
осетрина, черная икра, а на полях — пшеница и ячмень. На невольничьем рынке
много белых рабынь и невольников. Все население города живет
куплей-продажей, промышляет торговлей с валахами и 
К
началу